Библиотека ДИССЕРТАЦИЙ
Главная страница Каталог

Новые диссертации Авторефераты
Книги
Статьи
О сайте
Авторские права
О защите
Для авторов
Бюллетень ВАК
Аспирантам
Новости
Поиск
Конференции
Полезные ссылки
СУПЕРОБУЧЕНИЕ
Комната отдыха

Введите слово для поиска

Вафин Артур Мансурович.
Феномен политической маргинальности: теоретический и эмпирический аспекты

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ НАУКИ
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Специальность 23.00.01 – Теория и философия политики, история и методология политической науки

Диссертация
на соискание ученой степени кандидата политических наук

Научный руководитель: Доктор политических наук Малахов Владимир Сергеевич

Москва – 2013

Содержание диссертации
Феномен политической маргинальности: теоретический и эмпирический аспекты

Введение

Глава 1. Политическая маргинальность в контексте политической науки
1.1. Политическая маргинальность и поле политики: системные и внесистемные политические агенты
1.2. Политическая маргинальность и политико-культурные особенности политических систем
1.3. Политическая маргинальность и идеология
1.3.1. Идеология и утопия
1.3.2. Национал-большевизм, анархизм, экологизм
1.4. Политическая маргинальность и политическое лидерство

Глава 2. Эмпирическое измерение политической маргинальности
2.1. Случай России
2.1.1. Эдуард Лимонов и Национал-большевистская партия
2.1.2. Александр Баркашов (Русское национальное единство), Александр Иванов-Сухаревский (Народная национальная партия) и Виктор Анпилов (Трудовая Россия)
2.2. Случай Европы
2.2.1. Ник Гриффин и Британская национальная партия
2.2.2. Йорг Хайдер (Австрийская партия свободы), Пим Фортейн (Список Пима Фортейна) и другие европейские ультраправые
2.2.3. Дэниэль Кон-Бендит и «зеленые»

Заключение
Библиографический список

Глава 1. Политическая маргинальность в контексте политической науки

1.1. Политическая маргинальность и поле политики: системные и внесистемные политические агенты

Политическая маргинальность не тождественна феномену социальной маргинальности. Политическая маргинальность – это социально-политический, но не социальный феномен в чистом виде. Тем не менее, для понимания политической маргинальности, необходимо обратиться к социальной маргинальности, ее теоретическому осмыслению такими классиками социологической мысли, как Г. Зиммель, А. Щюц и Р. Парк.

В социологии маргинальный индивид тождественен чужаку. Немецкий социолог Г. Зиммель – один из первых авторов, кто начал исследовать явление чужака (der Fremde) в социологической перспективе. В своем знаменитом эссе «Экскурс о чужаке» Зиммель описывает образ чужака как пограничной личности. Он называет маргинального индивида чужаком: «Понятие странствия означает оторванность от всякой данной точки в пространстве, и ему противоположно понятие закрепленности как таковой». Но чужак – это не странник, т.к. его «странствие» заключается не в движении в географическом пространстве, а в исключении из социального пространства, в которое он прибывает и в котором бытует. Странник – это тот, кого мы сегодня видели, а назавтра он покинул наше сообщество.

Чужак – это тот, «кто сегодня приходит и назавтра остается – так сказать, странник потенциальный, который, хотя его и не тянет дальше, все-таки не полностью преодолел оторванность приходов и уходов». Эта потенциальная «странность» обусловлена позицией, занимаемой чужаком, по отношению к группе. Позиция предзадается самой группой, ибо чужак не может быть включен туда, куда вхожи другие, более «примордиальные» члены группы. Там для него места либо вовсе нет, либо оно еще не подготовлено. Зиммель дает следующую формулу, которую можно назвать как «чужак в формате социальных отношений группы своих»: «дистанция в отношениях означает, что близкое – далеко, тогда как чуждость означает, что дальнее – близко». Мы вряд ли поймем фразу «дальнее близко», отталкиваясь от чужака, т.к. отталкиваться следует от группы, которая и устанавливает правила взаимодействия. Тогда неудивительно, почему чужак «есть элемент самой группы, точно так же как бедные и многообразные “внутренние враги”».

Чужак Зиммеля находится в постоянном движении. В движение его приводит то, что группа не своих находится слишком близко, буквально висит и довлеет над ним. Причем давление не выражает связь, скорее, давление выражает желание извлечь из чужака выгоду и отторгнуть его впоследствии за ненадобностью. На наш взгляд, этим также объясняется объективность чужака, которую «можно также назвать свободой: объективный человек не связан никакими обязательствами, которые могли бы наложить печать предвзятости на его восприятие, понимание, оценку происходящего». Отсюда вытекает, что чужак «и практически, и теоретически – более свободен, он более беспристрастно способен обозреть существующие отношения и дать им оценку в соответствии с более общими, более объективными идеалами, он в своих действиях не связан привычкой, благоговением, прошлыми [отношениями]». Перефразируем известный афоризм: трещины на башнях города видны лучше не его жильцам, а путникам, прибывшим в город на неопределенное время. Избыточная свобода пришельца таит опасность, которая преодолима с помощью инструментализации свободы и функционализации чужака.

Российский социолог С.П. Баньковская обращает внимание на функциональность зиммелевского чужака: «Чужак интересен как тот, кто исполняет в группе особого рода функции… и рассматривается он со стороны группы». Исполнение чужаком функций создает условия для политичности, как минимум группы, довлеющей над чужаком, т.к. последний при такой оптике становится зависимым и подчиненным. Свобода и объективность чужака – условности, которые сама группа ему и дарует. Причем эти дары отнимаемы. Помимо всего прочего, чужак уже «по природе» чем-то обделен, к примеру, чужак исконно «не является землевладельцем, причем земля понимается не только в физическом смысле, но и в переносном, как жизненная субстанция, прочно связанная с некоторым местом – если и не пространственным, то идеальным – социальной среды».

Чужак – это «взрослый индивид нашего времени и нашей цивилизации, пытающийся добиться постоянного признания или, по крайней мере, терпимого к себе отношения со стороны группы, с которой он сближается», – таково понимание чужака у философа и социолога А. Щюца. Как отмечает Баньковская, чужак Щюца «проявляется с применением темпорального критерия к его определению». На отрезке времени существуют две группы: первая – группа, которую чужак оставил когда-то в прошлом; вторая – группа, в которой чужак пытается быть своим. Последняя группа находится в настоящем, стремящимся в будущее.

Щюц оперирует понятием культурного образца групповой жизни, которое конструирует (со)существование индивидов в группе и саму группу: «Каждый член, рожденный или воспитанный в группе, принимает заранее готовую стандартизированную схему культурного образца, вручаемую ему предками, учителями и авторитетами, как не подвергаемое и не подлежащее сомнению руководство для всех ситуаций, обычно возникающих в социальном мире». Присутствие прошлого опыта выражается знанием рецептов поведения в среде и среди окружающих: «Знание, соответствующее культурному образцу… принимается как само собой разумеющееся до тех пор, пока не доказано противоположное. Это знание заслуживающих доверия рецептов интерпретации социального мира, а также обращения с вещами и людьми, позволяющее, избегая нежелательных последствий, достигать в любой ситуации минимальными усилиями наилучших результатов (выделено Щюцем – А.В.)».

Чужак Щюца – это тот, чей культурный образец отличен от культурного образца группы, в которую он пришел. Следовательно, он не знает всех социальных норм той социальной группы, в которую он приходит. С определенным упорством нормы осваиваются, но способствует ли это принятию чужака в группу, когда с «точки зрения принимающей его группы, он (чужак – А.В.) – человек, у которого нет истории»? Кому-то, видимо, везет, но зачастую «сближающемуся с неродной группой чужаку образец этой группы не гарантирует объективного шанса на успех, а обеспечивает лишь чисто субъективную вероятность, которую приходится шаг за шагом проверять».

Р. Парк анализирует процессы миграции рас, где ключевой точкой является город, в который приходит новый человек – иммигрант. Основной эмпирический референт Парка – Америка и ее города, населенные маргинальными личностями, т.е. иммигрантами. Для Парка значима психология иммигранта, поэтому он предлагает читать, к примеру, автобиографии евреев, адаптирующихся к условиям жизни американских городов: «В этих иммигрантских автобиографиях конфликт культур, как он протекает в душе иммигранта, – это конфликт “разделенного Я”, Я старого и Я нового». Разрешим ли этот внутриличностный конфликт? Парк отвечает, что не всегда: «в каком-то смысле моральная раздвоенность и конфликт характерны, вероятно, в течение периода перехода для каждого иммигранта, когда старые привычки отбрасываются, а новые еще не сформировались». Результат такого кризиса – это превращение личности в особый тип маргинала.

Феномен политической маргинальности не сводится к социальной маргинальности. Опираясь на предыдущие теоретические подходы к социальной маргинальности попытаемся определить политическую маргинальность, где основой для нас станет категория поля политики французского социолога П. Бурдье.

Поле характеризуется тем, что оно исторично, но его история не история индивидуальных или коллективных представлений, а история этих представлений, выраженных на практике. В изложении Ф. Коркюфа поле у Бурдье «есть сфера социальной жизни, которая постепенно автономизируясь в ходе истории, приобретает социальные отношения, цели и средства, свойственные только ей и отличные от иных полей… Поле… является полем сил – оно отмечено неравномерным распределением средств и, следовательно, соотношением сил между доминирующими и доминируемыми, и одновременно поле борьбы – в нем социальные агенты сталкиваются между собой, чтобы сохранить или изменить это отношение сил».

Исходя из допущения, что социология занимается живыми людьми, конституированными биологически и социально, Бурдье предлагает следующую схему социального анализа: «физическое пространство определяется по взаимным внешним сторонам образующих его частей, в то время, как социальное пространство – по взаимоисключению (или различению) позиций, которые его образуют, так сказать, как структура рядоположенности социальных позиций». Концептуализируя схему, Бурдье продолжает: «Социальное пространство – не физическое пространство, но оно стремится реализоваться в нем более или менее полно и точно. Это объясняет то, что нам так трудно осмысливать его именно как физическое. То пространство, в котором мы обитаем и которое мы познаем, является социально обозначенным и сконструированным.

Физическое пространство не может мыслиться в таком своем качестве иначе, как через абстракцию (физическая география), т. е. игнорируя решительным образом все, чему оно обязано, являясь обитаемым и присвоенным. Иначе говоря, физическое пространство есть социальная конструкция и проекция социального пространства, социальная структура в объективированном состоянии… объективация и натурализация прошлых и настоящих социальных отношений». Редуцируя, мы можем сказать, что физическое пространство есть означенное, названное и символизированное пространство. В некотором смысле, оно никогда не схватывается разумом полностью и целиком. Также обстоит и с социальным пространством, т.к. общество – это не меньшая абстракция, чем географическая карта или глобус, не являющиеся истинным и насыщенным описанием-отображением планеты Земля. Как иронизирует Бурдье, направляя иронию в адрес Маркса: необходимо отличать классы на бумаге от реальных классов.

Соответственно, поле политики – это политическое пространство, в котором происходят взаимодействие и борьба агентов, обладающих различными габитусами и капиталами. Капитал в данном случае – синонимом слова ресурсы. Чтобы занимать определенное место в социальном пространстве (поле политики, поле культуры и др. полях) необходимо наличие капиталов. Бурдье придает значение символическому, культурному и экономическому капиталу. В редуцированном виде символический капитал – это наличие социального статуса, того, как агента-субъекта воспринимают другие. В символический капитал могут входить и социальные связи, и образование, и деньги, благодаря которым формируется имидж агента. Однако культурный капитал не тождественен символическому, по той причине, что он минимальным образом работает для других. Культурный капитал замыкается на самого агента. Приведем пример вне политики: профессиональный ученый-медик, обладающий обширным культурным капиталом, может проиграть зрительские симпатии на ТВ-шоу непрофессиональному и некомпетентному знахарю, символический капитал и доверие которого будут больше. Соответственно экономический капитал – это деньги и материальные ресурсы.

Для Бурдье не существует дихотомии между субъективностью и объективными структурами. «Чтобы действительно преодолеть искусственную оппозицию, установившуюся между структурами и представлениями, нужно порвать со способом мышления, который Кассирер называет субстанциалистским и который направлен на непризнание никаких других реалий, кроме тех, что поставляются непосредственной интуицией в обыденном опыте индивидов или групп».

Проблема преодоления субъективизма и объективизма является значимой не только для социологии, но и для политологии, поэтому уделим некоторое внимание данной проблеме.

В. Дильтей писал, что «…отношение психологии к теории познания отлично от отношения к ней прочих наук, даже предпосылаемых ей Кантом: математики, математического естествознания и логики. Душевная связь составляет подпочвенный слой процесса познания, и поэтому процесс познания может изучаться лишь в этой душевной связи и определяться лишь по его состоянию. Переживание связи лежит в основе всякого постижения фактов духовного, исторического и общественного порядка, в более или менее выясненном, расчлененном и исследованном виде». Психологизм – субъективизм Дильтея отчетливо проявляется в его проекте описательной – расчленяющей психологии: «Под описательной психологией я разумею изображение единообразно проявляющихся во всякой развитой человеческой душевной жизни составных частей и связей, объединяющихся в одну единую связь, которая не примышляется и не выводится, а переживается… этого рода психология представляет собою описание и анализ связи, которая дана нам изначально и всегда в виде самой жизни».

Зародившаяся в XIX века социология была отмечена печатью крайнего объективизма. Основоположник социологии О. Конт, переполненный пафосом упорядочивающего преобразования общества, говорил, что «ум служит социальным чувствам», подразумевая под этим детерминированность сознания социальным окружением. Последнее (общество) предполагалось изучать с помощью социологии – социальной физики, как писал Конт: «Теперь, когда человеческий разум создал небесную физику и физику земную, механическую и химическую, а также и физику органическую, растительную и животную, ему остается для завершения системы наук наблюдения основать социальную физику».

Обращая внимание на проблематику субъективного и объективного, современный российский философ и социолог А.Ф. Филиппов отмечает: «От “мотивов”, “эмоций”, “сознания” нет пути к размещению в физическом пространстве. Мысли не “находятся” на территории, если они понимаются как нечто психическое. Мысли не находятся на территории, если они понимаются как-то иначе, потому что протяженное противоположно непротяженному, и в своем роде эта дихотомия – исчерпывающая. Выйти за ее пределы только при одном условии: с самого начала построить концепцию, в которой базовым будет понятие, не подпадающее ни под категорию физического, ни под категорию психического».

Придавая приоритет холизму и системному подходу, Филиппов обращается к понятию события, как снимающему противоречие между субъективным и объективным, ссылаясь на интересующихся данной проблематикой философов и социологов XX века (А. Уайтхед, Г. Мид, Т. Парсонс, Н. Луман). Но есть и другие несистемные и нехолические варианты разрешения этого вопроса, которые связаны с динамичной практикой. Бурдье замечает по этому поводу: «В самом общем виде социальная наука – антропология, социология или история – колеблется между двумя с виду несовместимыми точками зрения: объективизмом и субъективизмом или, если угодно, между физикализмом и психологизмом (который может принимать различные окраски: феноменологические, семиологические и т. п.). С одной стороны, согласно старой дюркгеймовской максиме она (социальная наука – А.В.) может “рассматривать социальные факты как вещи” и устраняться, таким образом, от всего, чему те обязаны своим существованием в качестве объектов познания (или незнания) в социальном бытии.

С другой стороны, она может сводить социальный мир к представлениям о нем, конструируемым самими агентами; задача социальной наук заключается в таком случае в производстве “мнения о мнениях” (account of the accounts), производимых социальными субъектами».

Стереть жесткие границы между структурами и агентами – одна из задач конструктивизма. Ответ Бурдье: преодолеть искусственную оппозицию субъекта и объекта, дихотомию структуры и агента. Эту дихотомию Бурдье преодолевает за счет введения понятия габитус, означающее подстройку субъективных представлений под социальные структуры. Социолог Ю. Качанов интерпретирует габитус в политическом контексте как ансамбль схем классификации. Эти схемы помогают агенту найти своих и распознать чужих, они дают чувство своей и чужой позиции.

Для нашей работы такой подход очень важен: во-первых, мы исследуем личности, за которыми стоят организации (личности и организации настолько слиты, что их трудно развести друг от друга); во-вторых, мы исследуем не просто субъективнее представления, а их презентацию в целях подстройки под политические структуры.

Таким образом, габитус следует понимать как синтетическое понятие, преодолевающее субстанциализм субъективизма и объективизма. Габитус - это подстройка субъективных представлений под социальные структуры. Габитус в интерпретации Бурдье напоминает культурный образец Щюца. Габитус – это продукт истории, он «производит практики как индивидуальные, так и коллективные. Он обеспечивает активное присутствие прошлого опыта, который, существуя в каждом организме в форме схем восприятия, мышления и действия, более верным способом, чем все формальные правила и все явным образом сформулированные нормы, дает гарантию тождества и постоянства практик во времени». Габитус – это «определенное отношение к занимаемой в настоящее время позиции». Габитус позволяет выработать практические позиции по отношению к социальному и политическому миру. Социально препарированные (выражение Бурдье) социальным происхождением и социальными отношениями пол, возраст, окажут влияние на политические представления и политическое поведение субъекта.

В поле политики борьба ведется за ресурсы (капиталы), включая возможность номинации (власть наименования), позволяющей выделять и маркировать своих и чужих, друзей и врагов. Бурдье говорит о двойственности позиций, которая возникает из-за несовпадения границ поля политики и социального поля. Но насколько целостно само поле политики?

Поле политики раздвоено. Линия демаркации проходит там, где сталкиваются политическая система и политическое (в его смягченном, не шмиттовском варианте). Приведем хрестоматийный пример различения понятий «policy» и «politics»: «Полиси в узком значении… характеризует содержание, образ действий власти, правительства… В широком значении понятие “полиси” относится не только к действиям центральной власти, но и к способу поведения, принятия решений других политических акторов: партий, профсоюзов». Полиси, как можно увидеть, это то, что является политической системой или ее частью, как партии. «Политикс – это политика, рассматриваемая с точки зрения возникновения в ней конфликтов. Политикс-анализ занимается субъектами, претендующими на власть или стремящимися повлиять на политические решения». Политикс – это политическое.

Классической работой о раскрытии политического является работа немецкого правоведа К. Шмитта «Понятие политического». Эта работа открывается тезисом о понятии государства, которое «предполагает понятие политического». Заметим сразу, что хотя государство и предполагает политическое (das Politische), последнее способно существовать автономно от государства. Политическое в связке с государством – это вопросы юриспруденции и социальных технологий, что к политическому в его сублимированном виде не имеет никакого отношения. В независимом от государства (и общества) состоянии политическое есть волевое суверенное различение друга и врага: «Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации... Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен… Он есть именно иной, чужой, и для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чужое».

С политически детерминированным врагом не запрещено производить совместные дела, к примеру, вполне допустимо двум различным по содержанию религиозным институциям вести борьбу за спасение человечества. В чем суть этого момента, этой своеобычной интенсивности? Интенсивность открывает такую ситуацию, в которой возникает возможность нарушения всех юридических и моральных правил игры – это видоизмененная «война всех против всех» Гоббса, где одни «все» – друзья, другие «все» – враги. В экстремальных ситуациях юридический закон дает санкции на совершение убийства других людей (преступников, вымышленных и реальных врагов государства). В случае с политическим все иначе, юридические санкции не требуются, т.к. достаточно одной отсылки к невозможности сосуществования с врагом: «Вчера мы были партнерами, но сегодня мы имеем полное (политическое) право вас убить, ибо вы – наши враги». Врагу не требуется доказывать, что он должен быть уничтожен, его уничтожают без излишних вопросов.

Иной подход к политическому французского философа Ж. Рансьера. Политическое у него состоит из двух частей – полиции и политики. Для традиционной политологии Рансьер озвучивает крамольный тезис: «политика – не искусство управлять сообществами, это форма человеческого действия, основанного на разногласии, исключение из правил, согласно которым осуществляется сплочение человеческих групп и руководство ими». А если более конкретно, то: «Политика не есть осуществление власти». Этот тезис присутствует и у Шмитта, но в более завуалированном виде. Обратим внимание на то, что политика Рансьера близка политическому Шмитта, особенно в тот момент, когда политическое оторвано от государства, и служит источником гражданских войн и революций. Синонимы политики – эгалитаризм и эмансипация. Процесс, который связан с равенством «состоит во взаимодействии практик, направляемых предположением равенства кого угодно с кем угодно и заботой о верификации этого равенства.

Наиболее подходящим термином для этого взаимодействия является эмансипация». Как видно из этой цитаты, ни о какой близости со Шмиттом речи быть не может, т.к. для немецкого автора антиэгалитаристы и противники эмансипации, четко различающие друзей и врагов, – это истинные игроки в политическое. Поэтому вовсе не парадоксально, что полиция Рансьера совпадает с политическим немецкого автора, правда, предельно рафинированным: полиция – это процесс управления. Этот процесс состоит в организации собрания людей в сообщество и консенсуса (в этом и есть рафинированность либерального толка) между ними и основан на иерархическом распределении мест и функций. Философ подчеркивает, что полиция не является социальной функцией: «Ее (полиции – А.В.) сущность – определенное разделение ощутимого». О чем речь? «Разделение ощутимого есть разрезание природного и социального мира…

Это разделение следует понимать в двояком смысле слова: с одной стороны, как то, что разделяет и исключает; с другой – как то, что способствует участию». Отсюда проистекает упрек Рансьера в адрес Х. Арендт и Л. Штрауса. По его мнению, эти мыслители проводят очень жесткую границу между домашним и политическим, трансформируя их в социальное и политическое. Возникает попытка очистить политическое от социального, что приводит к взаимозаменяемости политики и государства. Чем же тогда является политическое? «Политическое будет областью встречи между политикой и полицией при разборе несправедливости», – отвечает Рансьер.

Оппонируя Шмитту, итальянский политолог Д. Дзоло подходит к политике (политическому) с позиции функциональности, что уводит ее от вражды к компромиссу: «политика в современном смысле только начинается в точке преодоления этой поляризации (друга и врага – А.В.), и власть… облачается в мантию суверенного государства». Но исчезает ли враг? В нашем понимании, враг обозначается в качестве врага, но даже потенциальное его уничтожение не является онтологическим вопросом, что было так значимо для К. Шмитта. Добавим к этому, что для политической системы политическое (именование врагом), исходящее не от нее, есть нарушение правил игры, подрыв ее суверенности.

Политическая система – не категория Бурдье, но она имплицитно присутствует в поле политики, той его институционализированной части, где политика является делом государственным. В редуцированном виде политическая система тождественна совокупности институтов власти.

Говоря о политической системе, мы исходим из идей немецкого социолога Н. Лумана. В своей теории Луман использует биологическое понятие аутопоейсиса (введено У. Матураной и Ф. Варелой). Аутопоейсис означает самопостроение человека и живых существ. Луман же применяет понятие аутопоейсиса более широко: он описывает с его помощью общество и социальные системы. Политические системы для Лумана – это не сводящиеся друг к другу совокупности следующих элементов: политико-административные учреждения и институты, общественность, формальные и неформальные организации (здесь можно встретить как партии, так митинговые образования), а также средства массовой информации.

Философ А.В. Назарчук отмечает, что в теории политической системы Лумана ядром системы выступает понятие власти. Для Лумана значимы не свойства власти, а функция власти: «Эта функция состоит в редукции комплексности политической системы, что имеет для последней центральное значение. Каждый момент в жизни политической системы характеризуется наличием множества возможностей, открытостью будущего и, тем самым, абсолютной неопределенностью. Дабы «переварить» эту неопределенность, система перераспределяет ее между властными инстанциями, в результате чего она приобретает форму неизвестности последующих действий власти».

Не является ли противоречивым включение политической системы Лумана в конструкцию поля политики Бурдье? Это противоречие существует, однако мы разрешаем его следующим образом: во-первых, политическая система существует в поле политики; во-вторых, хотя лумановская система состоит из разных элементов (включая общественность), мы ограничимся ее административным элементом. Безусловно, административный элемент не является независимым от общественности или СМИ, однако практика политических систем показывает стремление администрации к автономизации, желании администрации стать аутопоейсисом. Подобная ситуация наблюдается и со СМИ (об этом будет сказано в последующем параграфе). Все зависит от специфики того или иного государства. Таким образом, политическую систему следует понимать как нарушенную целостность, где один элемент пытается заменить собой всю систему.

Дадим определение политической маргинальности. Политическая маргинальность – это феномен, характеризующий такое состояние политического агента или групп агентов, в котором они являются внесистемными политическими агентами в границах поля политики. Политическая маргинальность есть позиция на поле политики, местоположение в нем. Отношение к этой позиции есть габитус. Мы можем выделить два типа отношения (габитуса) политического агента к политической системе: приятие политчиеской системы и ее отрицание.

Один из типов политической маргинальности возникает тогда, когда зарождается осознание того, что существуют некоторые препятствия встраиванию в политическую систему. «Во многих случаях большая организация предлагает образ нормальности, центральности и таким образом конституирует маргинальные группы, навязывая им свои нормы», – отмечает социолог А. Турен.

Таким образом, мы можем говорить о двух типах политической маргинальности: первый тип – внесистемный политический агент, который стремится занять место в политической системе; второй тип – внесистемный политический агент, который не заинтересован в участии в легальном политическом процессе.

Заметим, что исключение из политической системы – не есть стремление в нее включиться. Это процесс маргинализации, который выходит за рамки нашего исследования.

Перед нами три места: внесистемное место, не допускающее к политике, творимой политической системой; место перехода (преодоление маргинальности или обратный процесс – маргинализация); место политической системы. П. Бурдье отмечает: «Чувство позиции, как чувство того, что можно и чего нельзя “себе позволить”, заключает в себе негласное принятие своей позиции, чувство границ (“это не для нас”) или, что сводится к тому же, чувство дистанции, которую обозначают и держат, уважают или заставляют других уважать – причем, конечно, тем сильнее, чем более суровы условия существования и чем более неукоснителен принцип реальности». Но здесь еще нет политики.

Политика появится тогда, когда на приведенное «всеприятие» политические агенты взглянут из разных политических мест: тот, кто находится вне системы, будет отрицать указанное Бурдье «положение вещей»; в месте политической системы, наоборот, это состояние будет поддерживаться, иначе его ломка приведет к краху самой системы (или исключению смотрящего с обзорного пункта). Нахождение в этих местах может принести различные капиталы. Порой выгоднее быть в маргинальной зоне.

Запрос на диссертацию присылайте на адрес kulseg@mail.ru

Биология
Ветеринария
Геология
Искусствоведение
История
Культурология
Медицина
Педагогика
Политика
Психология
Сельхоз
Социология
Техника
Физ-мат
Филология
Философия
Химия
Экономика
Юриспруденция

Подписаться на новости библиотеки


Пишите нам
X