Библиотека ДИССЕРТАЦИЙ

Главная страница Каталог

Новые диссертации Авторефераты
Книги
Статьи
О сайте
Авторские права
О защите
Для авторов
Бюллетень ВАК
Аспирантам
Новости
Поиск
Объявления
Конференции
Полезные ссылки

Введите слово для поиска

Люсый Александр Павлович
Крымский текст русской культуры и проблема мифологического контекста

РОССИЙСКИЙ ИНСТИТУТ КУЛЬТУРОЛОГИИ

Диссертация
на соискание ученой степени кандидата культурологии

Специальность 24.00.01 – Теория и история культуры

Научный руководитель – доктор философских наук, профессор Кантор В.К.

МОСКВА - 2003

Содержание книги
Крымский текст русской культуры и проблема мифологического контекста

Введение

Глава 1. "От белых вод до черных": Мифологическое рождение Крымского текста
Крымская тема как до-текст (архитекст) Крымского текста
Перво-поэт Крымского текста

Глава 2. "Маленькая таврическая философия": Подступы К.Н. Батюшкова к романтической Тавриде

Глава 3. Колыбель "Онегина": Крым в творческом сознании А.С. Пушкина
«Театр элегии» А.С. Пушкина
В хронотопе «счастливейших дней»
Два полюса Тавриды
Движение Крымского текста по следам А.С. Пушкина

Глава 4. Между симулякром и надрывом

Глава 5. Крымский текст и проблема неомифологизма
Символисты в поисках Пушкина и Ницше
Воспитание глаза О.Э. Мандельштама
Киммерийский миф М.А. Волошина

Глава 6. "Перемирие полотенца": Детерриториализации и ретерриториализации современного Крымского текста

Заключение
Приложения
Примечания

Глава 1. "От белых вод до черных": Мифологическое рождение Крымского текста

1. Крымская тема как до-текст (архитекст) крымского текста

Переходим к обозрению собственно Крымской темы в русской литературе, не ставя здесь задачу ее исчерпать, а представляя ее как Крымский до-текст, или архитекст (пре-текст).

В Крыму происходит действие «Корсунской легенды», повествующей о походе киевского князя Владимира на Херсонес, с чего берет начало крещение Руси. Крым упоминается летописцем Нестором в «Повести временных лет». Мифический див в «Слове о полку Игореве» призывает князя «послушати — земли незнаем <...> и Сурожу, и Корсуню <...>». Крымская тема оказалась темой древнейшей из дошедших до наших дней надписей на древнерусском, языке на так называемом Тмутараканском камне: «В лето 6576 (1065) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмуторокани до Корчева 30, 054 сажен». Отметим также, что с Тамани начинается и «крымское измерение» А.С.Пушкина, хотя его воображение занимал здесь не Глеб, а другой князь Тмутаракани Мстислав. В эпилоге к писавшемуся уже в Гурзуфе «Кавказскому пленнику» Пушкин, перечисляя занимавшие его сюжеты, упомянул «Мстислава древний поединок» (4, 113).

В наше время неомифологическим отголоском древнего «измерения» стал приобретающий стараниями московского мэра Ю.М. Лужкова реальные черты проект строительства моста через Керченский пролив. Некоторым аналогом документальных согласований этого и подобных проектов является дипломатическая переписка великих московских князей и царей с крымскими ханами в XV- XVII вв., некоторые образцы которой рассматриваются как вполне литературные памятникиxx (но в целом разговор о московской составляющей Крымского текста пойдет ниже).

«Югофильство, — утверждает в своей концептуальной, продолжающей оставаться единственной в своем роде книге ”Природа, мир, тайник вселенной” М.Г. Эпштейн, — первая, во многом утопическая антитеза балтийской ориентации России, предрешенная Петром I...». В действительности, однако, Петр I вполне серьезно пытался вначале «прорубить окно» именно на юге, на что были направлены Азовские походы 1695 и 1696 гг. Реанимирован был еще Юрием Крижаничем составленный план основания новой русской столицы в Крыму, и Петр I однажды даже стоял «на берегу пустынных волн» все в том же Корчеве во время так называемого Керченского похода 1699 года (что описано в мемуарах очевидцев и частично извлечено оттуда А.Н.Толстым для соответствующего эпизода в романе «Петр I»).

Лишь внешнеполитические обстоятельства — невозможность организовать общеевропейскую антитурецкую коалицию в ходе царских путешествий-посольств на запад из-за начинающейся войны за испанское наследство — вынудили его изменить геополитическую ориентацию, но не геопоэтические искания русской литературы (воспользуемся здесь пока что маргинальным термином К. Уайта, основателя Института геопоэтики в Париже, рассматривающего геопоэтику как взаимосвязь творческого воображения и ландшафта; в Москве термин был самостоятельно сформулирован директором Крымского клуба И. Сидом, организатором трех Боспорских форумов современной культуры в Керчи (1993, 1995, 1995) и Международной конференции по геопоэтике в Москве в 1996 году).

Любопытно, что «путешествующая» внешняя политика Петра I совмещалась с «путешествующей» внутренней образовательной политикой. В системе его преобразовательских инициатив не до конца еще изученное значение имела организация им путешествий русских и зарубежных ученых по российским просторам. По словам немецкого ученого К.Риттера, быстро ставшие устойчивой традицией ученые путешествия, «которые петербургская Академия, не щадя издержек, устраивала при вспомоществлении императриц Анны, Елизаветы и Екатерины II, должно причислить к самым блестящим и успешным предприятиям для науки, просвещения и народного благополучия России <...> Это обширное государство только посредством таких путешествий могло достигнуть до самопознания и познания своих частей, природных сил и их благотворного употребления для своих подданных».

В то время как поэты XVIII века начиная с М.В.Ломоносова и кончая С.С.Бобровым выковывали, по известному наблюдению Л.В.Пумпянского, в одах стихотворные формулы России-«полнощи» и ее рассвета и расцвета («где...» — «там...»), в которых хронология говорит о разнице между «прежде» и «ныне», а топография — о тождестве места, и эти формулы являлись некими лемехами поэтического плуга, (т.е., уже Петербургским текстом определенного жанрового уровня), ученые-путешественники открывали и измеряли места для будущей вспашки почвы, в предчувствии появления поэтической космической астролябии.

Геопоэтика поэтов и геософия ученых взаимно дополняли друг друга, и особенно наглядно совместилось это у самого Ломоносова. Крымская природа и история постоянно присутствовали в сфере его научных и художественных интересов. В «Слове о рождении металлов», обозревая геологическое прошлое планеты, Ломоносов рассматривает историю происхождения Черного моря и Крымского полуострова. В работе «Первые основания металлургии» он уделяет внимание происхождению Крымских гор в одном ряду с Кавказскими, Кордильерскими и Пиренейскими. В «Древней Российской истории» он описывает взаимоотношения Руси и Крыма с древнейших времен, в «Описании стрелецких бунтов и правления царевны Софьи» уделяет внимание Крымским походам князя Василия Голицына. Наконец, в Крыму разворачиваются события ломоносовской классицистической трагедии «Тамира и Селим» (1750).

Вскоре после присоединения Крыма к России (1783) состоялось имеющее государственный размах путешествие в Крым Екатерины II. После этой поездки здесь появляются имения российской знати (в частности, уже при Александре I первое каменное сооружение на Южном берегу Крыма – дом Э.Решилье в Гурзуфе). Отчасти это, по наблюдению А.Лосевой, напоминает заселение петербургских земель при Петре I: «завязка многих архитектурных сюжетов происходит в Петергофе, а развязка — в Ореанде и наоборот». В дальнейшем роль архитектурного организующего центра взял на себя дворец М.С.Воронцова в Алупке, а еще позже – императорский дворец в Ореанде. Для тогдашней Тавриды характерна взаимосвязь дворцово-парковых комплексов и словесности, игравшей не только прогностическую, но и отражательная роль.

Так, конкретное место выбора для строительства своего дворцово-паркового комплекса в Алупке, возможно, было подсказано М. Воронцову путешественником и военным писателем В. Броневским. В своем «Обозрении южного берега Тавриды в 1815 году» он рекомендовал, применительно к этому конкретному месту: «Желательно, чтобы вельможа, богач со вкусом, купил сии сады и здешнюю красоту-Природу украсил и раскрыл искусством, что бы можно было сделать с таким местом, которое и в диком состоянии пленяет взор, очаровывает чувства, услаждает вкус и обоняние...».

Что и было сделано заочным проектировщиком дворца английским архитектором Э. Блором, руководителем строительства на месте В. Гунтом и садовником К. Кебахом, которые сумели отдельные детали горного пейзажа Крыма — россыпи гигантских каменных глыб, реки и ручьи, рощи можжевельника, крымской сосны, пушистого дуба, прочие «готические, «классические», «тюдоровские» и «восточные» природные мотивы органично включить в общий рукотворный ансамбль. И литература, и архитектура с большей или меньшей проницательностью считывали мифологию места, органично включая в нее и заимствованные элементы, в соответствии с принципами романтического активного мифотворчества.

Так в Алупкинском парке появились водопад «Флейшиц» («Волшебный стрелок»), памяти одноименной оперы Карла-Марии Вебера, фонтан «Мария», в честь одной из героинь поэмы Пушкина «Бахчисарайский фонтан», холм Монмартр, скалы Потемкина, Мармонская площадка и так далее, до фонтана «Трильби» памяти любимой собаки, выигравшей поединок с татарской кошкой. Корни таких усадебных названий, как Карасан, Ливадия, Меллас, Тессели, по мнению А.А.Галиченко, бессмысленно искать в древних языках и веках, как это делают специалисты по топонимике. Название Карасан заимствовано первой владелицей имения А.М. Бороздиной, в замужестве Раевской, из переведенной на русский язык В.Жуковским, А.Подолинским, А.Бестужевым поэмы Т.Мура «Лалла-Рук», одна из частей которой называется «Покровенный пророк из Хорасана» (Хорасан — провинция солнца).

В названии Тессели один из совладельцев Фороса Н.Н. Раевский увековечил память о счастливом и крепком семействе переселенцев в Новый Свет ван Тесселей из новеллы В.Ирвинга «Сонная лощина», переведя оттда в реальность и живописные описания пейзажей, сходных с форосскими.

А. Галиченко сумела прочитать в Алупкинском парке и опосредованные цитаты из диалогов Платона, чем является композиция возле античноподобного Чайного домика на берегу моря: «Клянусь Герой, прекрасный уголок! Этот платан, такой развесистый и высокий... а этот прелестный родник, что пробивается под платаном: вода в нем совсем холодная, вот можно рукой попробовать. Судя по изваяниям дев и жертвенным приношениям, здесь, видно, святилище каких-то нимф и Ахилоя...». Платоновская «идея той Земли» (из «Филеба»), что похожа на мяч, сшитый из двенадцати кусков», по мнению искусствоведа, нашла отражение в двенадцати колоннах павильона, а для дополнения «тех самых камешков, которые так ценим мы здесь: наши сердолики и яшмы, и смарагды, и все прочие подобного рода» в 1842 году из Коктебеля в Алупку было доставлено 29 мешков разноцветных камней. Напомним, впрочем, что число двенадцать и производные от него — священное в Апокалипсисе, где идет речь о Небесном Иерусалиме, ином, эсхатологическом воплощении Рая.

Воображаемая геометрическая ось, соединяющая вершину горы Ай-Петри (олицетворение природы) с центром дворца (культура, цивилизация) и уходящая на юг, уже в другие широты — к самому Иерусалиму, как бы воплощает именно новозаветную диалектику от первозданного Эдема к окончательному Новому Иерусалиму. Но, может быть, стоит тут вспомнить и о двенадцати уровнях алхимического деяния, наглядно выраженных в форме arbor philosophica (философского дерева), выражающего, по К.Юнгу, архетипические психологические структуры.

В то же время отметим и обратное «крымское присутствие» в парках северной столицы. «Когда война сия продолжится, то царскосельский мой сад будет походить на игрушечку, после каждого славного воинского деяния воздвигается в ней приличный памятник, — писала Екатерина II Вольтеру. Битва при Кагуле... возродила в нем обелиск с надписью... Морское сражение при Чесме произвели в великом пруде Ростральную колонну, взятие Крыма и высадка войск в Морее ознаменованы равным образом на других местах». Крымская тема обыгрывалась в организованном архитектором В. Баженовым масштабном представлении на Ходынском поле в Москве.

Таким образом, можно говорить и об обратном воздействии Крыма на Петербургскую мифологию и Петербургский текст в широком его понимании, а также и Московский текст. Подчеркнем, однако, и уникальность Крымского текста в садово-парковом своем воплощении, постигаемую лишь на современном уровне гуманитарного знания.

Весьма определенный структурный вывод в этом отношении сделан Н.Абесиновой: «Уникальность этих парков в том, что они занимают не просто территории, подобно равнинным паркам, а определенные объемы пространства Южного берега Крыма. Они размещены как бы по вертикали. Это позволяет «воспринимать» их, находясь вне их пространства, с различных расстояний и видовых точек». Т.е., парки Тавриды имеют на одно измерение больше, чем другие сады и парки, при том, что задолго до формулирования идеи пространства-времени было отмечено, что садовое искусство «изображает изящное столько под видом пространства, сколько же и под видом времени».

Именно воплощенные в парках элементы эстетической, гносеологической, идеологической свободы, а главное, оппозиционная любым дисциплинарным пространствам свобода перемещения посетителя парка (хотя бы и виртуальная), позволяет предложить рассмотреть и садово-парковый текст в целом как образец нелинейного письма (текста), а также, по выражению Ж. Дерриды, «архи-письма», привитого письма. «На первый взгляд, линейный характер письма, то есть последовательное выстраивание письменных знаков и их сочетаний, просто отражает линейность звуковой речи, и поэтому носит, безусловно, естественный характер (Соссюр, Якобсон). Однако именно более «внешний», «произвольный», «технический» характер письма в принципе позволяет ему выйти за рамки следования звуковой речи, искать разнообразие, вновь открываемые возможности расположения смыслонесущих элементов, преодолевать не только линейность, но и наглядно геометрический характер их размещения».

Если книга — это способ передачи предварительно уже сформированного содержания, то позиция воспринимающего садово-парковый текст превращает последний в менее замкнутый гипертекст, который, подобно компьютеру, способен вынести текст за пределы геометрически организованного пространства, то есть плоскости-страницы и последовательно примыкающих к ней других плоскостей — книги. Может быть, особенности этого текста как семантически организованной материи, а не просто системе знаков, даже более, чем структура традиционной книги, соответствует структуре мышления «мыслящего тростника». Ведь «мышление, — ссылается М.Субботин на работу Ж.Дерриды «О грамматологии», — это движение одновременно на нескольких фронтах, разработка идей и отображение их на различных уровнях, на разных параллельно идущих процессах их разработки. При этом каждая идея зависит от других идей и сама влияет на них.

Этот процесс не подчинен каким-либо структурным, иерархическим схемам, и в этом смысле его можно назвать игрой». Но мысль, фиксируясь в нелинейном тексте, движется, однако, не в пустоте, а в созданном культурой смысловом пространстве, расширяемом и обогащаемом этой мыслью. Поэтому «странствие», «брожение» мысли, оставляющее след в нелинейном письме, не является бессмысленно-хаотичным, произвольным: оно может создать новые смысловые эффекты, относительно целостные образы».

Линейный и нелинейный тексты находятся в сложных диалектических взаимоотношениях. Фиксируя содержание своего мышления в нелинейном тексте, люди в какой-то момент ставят цель линеаризовать его, представляя как линейную последовательность составляющих его элементов. Задача такой линеаризации заключается в нахождении некой траектории, какого-то порядка движения в топологическом пространстве нелинейного текста. Собственно, игра этих взаимопереходов и оказывается главной траекторией в постижении садово-паркового текста, как, впрочем, и текста как такового, в котором Ю.Лотман различал «сюжетную коллизию (проникновение через границу пространства) и несюжетную — стремление внутреннего пространства защитить себя, укрепив границу, и внешнего — разрушить внутреннее, сломав границу». Тем в большей степени понятие садово-парковой нелинейности применимо по отношению к садово-парковому тексту Крыма.

Конечно, все эти интеллектуальные построения могли возникнуть только в наше время. Современники же отреагировали на данные реалии мифом о «Потемкинских деревнях». Последний стал сквозным внеисторическим стереотипом, затмевающим порой в общественном сознании возникновение реальных новых южных городов и парков.

В развитие «путешествующей» политики Петра I, при Екатерине II были организованы путешествия известных ученых В.Зуева, К.Габлица и П.Палласа. Крымоописательные труды этих ученых в известной мере являются и памятниками российской словесности. О последнем из указанных авторов «петербуржец и крымец» (по выражению М. Цветаевой) О.Мандельштам писал: «Никому, как Палласу, не удалось снять с русского ландшафта серую пелену ямщицкой скуки». Процитируем и запомним на будущее такой образец научной эссеистики из «Путешествия по Крыму академика Палласа в 1793 и 1794 году», посвященный строению Крымских гор: «Слои как бы обрезаны направлением берега и ясно видны в приморских утесах, подобно как в книге листы или в библиотеке книги <...>. Они действительно суть такая книга, в которой испытатель естества весьма много найдет того, что может послужить к изъяснению состава нашего земного шара и происхождения их внешних слоев».

«Полуостров, — подводил итоги первым описаниям Крыма читаемый А.С.Пушкиным писатель-сентименталист В.В.Измайлов в своем “Путешествии в полуденную Россию” в 1802 году, — которому не достает только может быть Тибуллов, Проперциев, Горациев, чтобы сделаться, подобно Италии, славным в мире <...> Заметьте, — отзывался он о работах К.Габлица и П.Палласа, — что живописные картины сего края не укрылись даже от пера сих двух натуралистов, которые писали о Крыме только как Физики и Ботанисты, и вы согласитесь со мною, что в сем уголке света хранится новая жила Поэзии, рождение нового царства в мире Физики и, может быть, тайный ключ русской литературы».

Впрочем, сам «ключ», только не сентименталистский, уже забил. Поэт-классицист В.Капнист не только сочинил в 1784 году оду «На завоевание Тавриды», но и отправился сюда искать следы Одиссея (гораздо раньше, чем Шлиман начал раскопки Трои, сорвавшие с гомеровского эпоса покров легенд).

В славную пристань вошли мы: ее образуют утесы, Круто с обеих сторон подымаясь и сдвинувшись подле Устья великими, друг против друга из темныя бездны Моря торчащими камнями, вход и исход заграждая.

Так описывается в «Одиссее» бухта разбойных листригонов, и ряд ученых того времени (К. Бэр, К. Риттер), французский путешественник Дюбуа де Монпере отождествили это описание с уникально замаскированной с моря бухтой Балаклавы в юго-западной части Крыма. А восточнее, в «киммериан печальной области», — на античном «Крайнем Севере», — находился, и не только по Гомеру, вход в подземное царство мертвых — Аид.

Капнист написал две статьи текстуальных раскопок Гомера, но реальные следы пребывания древнегреческого героя в Крыму не обнаружил. В стихотворных же своих строках он предварил мотивы поэтов-романтиков (в том числе Пушкина, утверждавшего, что после смерти «мой дух к Юрзуфу прилетит»). Предваряя пушкинские мотивы, В.Капнист выразил мечту «посюстороннего» переселения в Тавриду.

Но ежели свирепством рока
Удела милого лишусь,
На тучный брег Солдайска тока,
В Тавриду древню преселюсь,
Где овцы, пеленой обвиты,
Красу сребристых нежат рун,
Отколь в кумирах знаменитый
Владимиром сражен Перун.

Мечта эта, к слову сказать, у В.Капниста, в отличие от А.Пушкина, воплотилась, он приобрел имение в окрестностях Судака (Солдайи, как назывался город в генуэзский период). Г.Р.Державин самим названием своей оды подчеркивает мирный характер присоединения несколько ранее фактически завоеванного Крыма — «На присоединение без военных действий Таврических и Кавказских областей и на учиненный с Оттоманскою Портою мир 1784 года» (в дальнейшем переиздавалась под сокращенным названием «На приобретение Крыма»). Не дожидаясь археологической базы своим образам, он устраивает на просторах Тавриды невиданный гомеровский хоровод стрекоз, заставляющий вспомнить о стрекозах О. Мандельштама.

Цирцея от досады воет,
Волшебство все ее ничто;
Ахеян, в тварей превращенных,
Минерва вновь творит людьми;
Ослабясь Пифагор дивится,
Что мнение его сбылося,
Что зрит он преселенье душ:
Гомер из стрекозы исходит,
И громогласным сладким пеньем
Не баснь, — но истину поет.

Мифологизация в этой оде выходит за рамки сугубо тематического уровня и достигает уже текстуальной степени. Вряд ли был полностью прав Л.В.Пумпянский, в свое время отметивший: «Судьбы ломоносовской географической номенклатуры у Державина необычайно важны; тут не просто интерес всесторонней любознательности, а содержательный процесс превращения чисто географического пафоса в правительственный. Когда Ломоносов думал о необъятности России, то, главным образом, с точки зрения Муз: какое предстоит им поприще для изучения! Поэтому у него ударение всегда на географическом величии (строфа о Лене в оде 1747 г.); у Державина так невелик географический интерес, что он употребляет, кажется, одни ломоносовские слова – «Памятник», «Лебедь»: и тут и там не сами реки и горы, а жители; решающее понятие - подданство (“народы… составившие Россов род”). В связи с этим отпал преобладающий у Ломоносова интерес к Берингову морю, Америке и др. (“Надгробие Шелехову” – механическое отношение к чужому “пророчеству”).

Правительственная история так же определяет екатерининский <век>, как географизм – елизаветинский. Рождается римско-императорская концепция многонациональной Империи, навык в перечислении чужих народов, не меньший, чем у Горация, - “Капнисту”, глава 1-ая… Всюду место ломоносовского пророчества занимает исполнение».

Остается только сожалеть, что М.Ломоносов не попал в Крым лично (а лишь в качестве персонажа С.Боброва, называемого современниками преемником и М.Ломоносова, и Г.Державина, равным им по значению)? Вчитаемся, впрочем, в строку державинского «Памятника» (1795): «Слух пройдет обо мне/ От Белых вод до Черных». Вначале внимание невольно фиксируется на цветовом контрасте (который не наблюдается в позднейшем пушкинском «Памятнике»). Потом можно расслышать не при каждом географическом перечислении возникающий, но и не чисто акустический, а осмысленный рокот волн, - речь не о всех, а о двух морях, омывающих крайние пределы пространства-государства.

Лишь затем приходит осмысление историософского уровня: Петр I основательно начинал рубить «окно в Европу» именно на Белом море, а к концу ХVIII века Россия утвердилась и на берегах Черного моря. Так что здесь есть и география, и автобиография, и бурная, адекватная эпохе «река времен». Данная строка предстает как геопоэтическая формула российского ХVIII века.

Подчеркнем при этом, что и всю русскую поэзию XVIII века — в части ее «югофильского» пафоса — не стоит сводить к «метафоре мирового господства», как это делает А.Л.Зорин, воспроизводящий исследовательскую парадигму 1920-х годов в статье «Крым в истории русского самосознания», приводя в качестве одного из примеров оду В.П.Петрова на переселение Г.А.Потемкиным православных греков из Крыма в Россию и в аналогичном ключе трактуя одописания Г. Державина и С. Боброваx. У того же Г.Державина батальные сцены оды «На взятие Измаила» (1790), как отмечено в диссертации С.Хурумова «“Ночная” “кладбищенская” английская поэзия в восприятии С. С. Боброва», окрашены в апокалиптические тона «надувшейся чревом черно-багровой бури». На фоне идей о «последнем дне природы» и «потрясения всемирной оси» победоносные «герои отечества» видятся прежде всего как трагические и только затем — как могущественные фигуры. Уже здесь зреет пророческое предчувствие трагической судьбы Российской империи.

Любопытную щепотку соли подсыпал Державин в свою формулу уже из следующего, XIX века — не как поэт, но и не как ученый, а именно как государственник на посту министра юстиции, которому Сенат поручил составить проект постановления о содержании крымских соляных озер. Державин, подготовив проект в кратчайший срок, выступил против сдачи соляных промыслов на откуп, добиваясь введения государственной монополии на соляное дело. Из петербургского далека он корректировал деятельность назначенного по его ходатайству надзирателем крымских соляных озер губернатора Д. Мертваго, которого водили за нос формально отстраненные откупщики. Крымская соль стала одной из причин конфликта Державина-хозяйственника с императором Александром I (использовавшим этот продукт для оплаты долгов своих придворных), после чего последовала отставка от госслужбы.

Забегая вперед, укажем на прямую связь с одописью XVIII века оставшегося лишь в виде наброска стихотворного замысла А.С.Пушкина о «Чугуне кагульском».

Чугун кагульский, ты священ
Для русского, для друга славы —
Ты средь торжественных знамен
Упал горящий и кровавый,
Героев севера губя

Как поясняет С.А.Кибальник в книге «Художественная философия Пушкина», обращение «чугун кагульский» относится не к чугуну неприятельских батарей, а к тем осколкам ядер, которыми усеяно Кагульское поле, представляя своего рода памятник славы.

Ссылаясь на Л.Пумпянского, он предлагает такую схему пушкинской аисторической (художественной) историоризации: монархии противостоит Евгений, а Державину городская беллетристика (т.е., как отмечено нами выше, Петербурскому мифу – собственно Петербурский текст в интерпретации В.Топорова). Тем самым Петр окончательно отодвигается в прошлое: его подвиг остается за ним, но превращается в великое событие прошлого. В современности же, в 30-е годы XIX века, он может действовать лишь как страшный гигантский призрак. Подлинные художественные открытия происходят тогда, «когда историческая тема перестает выявляться в рамках чисто исторического сюжета».

Но вот А.Зорин в отмеченной выше статье (ставшей составной частью его книги «Кормя двуглавого орла», М., 2000) делает, так сказать, виртуальными оба полюса данной схемы, когда в качестве симметричного современного отражения «экспансионизма» од XVIII века он предлагает гипсовые скульптуры пионеров в крымских парках советского времени. Вряд ли такая формула плодотворна.

К.Юнг в статье «Психология и поэтическое творчество» выделил психологический и визионерский типы творчества (первый рассматривая лишь как «своего рода затакт к единственно важной, “божественной комедии”»). «Художественное произведение такого рода представляет собой не единственное порождение ночной сферы. К ней приближаются также духовидцы и пророки, как это отчетливо выразил Блаженный Августин: “ <...> И мы поднимаемся еще выше в нашем внутреннем размышлении, рассуждении о делах Твоих, и мы верим в пространство наших умов, и проходим через них, чтобы достичь области непреходящего изобилия <...>”».

Этот путешественник по архитепическим и мифологическим основаниям мира так комментировал обращения поэта к мифам: «Представлять себе дело так, будто он просто работает при этом в доставшемся ему по наследству материале, значило бы все исказить; на деле он творит, исходя из первопереживания, темное естество которого нуждается в мифологических образах, и потому жадно тянется к нам, как к чему-то родственному, дабы выразить себя через них.

Первопереживание лишено слов и форм, ибо это есть видение “в темном зерцале”».

Дополняя вертикальную структуру архетипической психологии горизонтальными положениями до-психологической географии, Д.Хиллман писал: «“Юг” означает не только этническое, культурное, географическое местоположение, но и символическое тоже. “Юг” — это культура Средиземноморья, ее образы, оригинальные произведения, боги, богини, мифы, трагические и плутовские жанры (в отличие от эпического героизма “Севера”)»liv.

Таврида — типичный «южный» поэтический миф, полный разнообразных «первопереживаний». М. Эпштейн отнес этот миф, вместе с его онтологической основой, к «классической», уравновешенной разновидности, в противоположность «романтической» кавказской, полной чрезмерностей и напряженностей. «Кавказ возвышен. Крым прекрасен, в том именно смысле, в каком различала эти понятия старинная эстетика: прекрасное — это уравновешенность, вылепленность всей сущности; возвышенное — всплеск содержания за пределы формы, устремленность в невозможное, необозримое... “Ужасы, красы природы” — так определял противоречивую сущность Кавказа Державин (“На возвращение графа Зубова из Персии”)».

Такая схема в известной степени была бы оправданной, если ограничиться сопоставлением пушкинских стихотворных строк насчет «свирепого веселья», «волнистой мглы» и мятежных горцев Кавказа — и «моря блеска лазурного», «ясных, как радость, небес» и «простых татар семей» в Крыму. Однако литературный контекст в целом демонстрирует, что поэтические «первовпечатления» зависят не столько от самих по себе природных красот, сколько от структуры привносимого извне взгляда. Младший современник Г.Державина, представитель «ночного» преромантизма С.Бобров, которому ниже будет посвящен особый раздел, именно в Крыму был потрясен «священными ужасами природы». Может быть, здесь есть смысл говорить не о романтизме и классицизме, а о двух типах романтизма, во всяком случае, преромантизма — готическом (Кавказ) и барочном, переходящем в рококо (Таврида)?

Запрос на полный текст диссертации присылайте на kulseg@mail.ru

Биология
Ветеринария
География
Искусствоведение
История
Культурология
Медицина
Педагогика
Политика
Психология
Сельхоз
Социология
Техника
Физ-мат
Филология
Философия
Химия
Экономика
Юриспруденция

Подписаться на новости библиотеки


Rambler's Top100
Пишите нам
X